Творческий традиционализм как направление русской общественной мысли 1880-1890 гг.

Дата: 12.01.2016

		

Сергеев С. М.

Консерватизм и традиционализм

Споры
о терминах, вероятно, самые сложные в гуманитарных науках с их почти
онтологической неточностью в дефинициях. Но в то же время совершенно очевидно,
что невозможно правильно понять то или иное явление (историческое, в нашем
случае), не дав ему правильного наименования. Приблизительность последнего
влечет за собой приблизительность знания о сути предмета исследования. По
небесспорной, но интересной мысли о.Павла Флоренского, “суть науки — в
построении, или, точнее, в устроении т е р м и н о -л о г и и (разрядка автора.
— С.С). Слово, ходячее и неопределенное, выковать в удачный термин — это и
значит решить поставленную проблему” (1).

“Консерватизм”
относится к числу чрезвычайно сложных и расплывчатых терминов. Долгое время в
отечественной публицистике, где с середины XIX в. тон задавали либеральные и
социалистические органы печати, это понятие было практически ругательным,
синонимом мракобесия, обскурантизма, всего того, что противоречит нормальному
общественному развитию. В политической литературе начала ХХ века можно было
прочесть, что “консерваторы — это группа, которая опирается на силу
предрассудков, суеверий, преданий и народного невежества, которые они породили
за время своего господства. Консерваторы стремятся сохранить то, что мешает
обществу жить и развиваться, а людям дышать” (2).

В
известном справочном издании того же времени говорилось, что консерватизм есть
“стремление отстаивать существующее против всякого новшества, господствующие
политические и социальные формы — против стремлений к глубоким и широким
преобразованиям, в особенности, если они имеют революционный характер” (3).
Сказано более деликатно, но суть та же самая. Впоследствии подобное
представление, густо приправленное марксистской фразеологией, стало основой
трактовки данной темы советской гуманитарной наукой. Так, в опубликованной уже
в период “перестройки” научно-популярной брошюре, ее авторы подразумевали под
консерватизмом “тип политики господствующих классов антагонистического общества
с соответствующей идеологической надстройкой, с определенной
партийно-организационной базой. <…> Консерватизм направлен против
общественного прогресса, противодействуя ему разнообразными методами — от провозглашения
готовности к ограниченным реформам до откровенного насилия <…>” (4). В
словарях 1980-х гг. консерватизм подавался как “приверженность к старому,
отжившему и вражда ко всему новому, передовому” (5), как явление,
противостоящее “прогрессивным тенденциям социального развития” (6).

Но,
… “времена меняются”, и сегодня такие оценки выглядят уже как маргинальные.
Более того, ныне именовать себя “консерватором” стало и модно, и престижно,
свидетельством чему служат высказывания видных представителей “российской элиты”
— от политиков до кинорежиссеров. Естественно, изменился и тон наших
обществоведов. “Мы категорически против того, чтобы заведомо выносить русскому
консерватизму <…> какие-либо приговоры <…>” (7), обнадеживающе
заявляет в предисловии к новейшему исследованию проблемы В.Я. Гросул. Однако,
нельзя сказать, чтобы с исчезновением тенденциозного негативизма в отношении
консерватизма, данное явление обрело четкую удовлетворительную дефиницию.
Напротив, для большинства попыток создать последнюю характерна еще большая
расплывчатость, чем прежде. Скажем, тот же В.Я. Гросул определяет консерватизм
как “идейное и политическое течение охранительного характера, направленное на
принципиальное сохранение существующих социальных отношений и государственного
устройства <…>” (8). При внешней справедливости этой трактовки, она
лишена историзма и, в сущности, применима ко всем векам и государствам от конца
III тысячелетия до н.э. до начала XXI столетия н.э., от Шумера до Российской
Федерации. Всегда и везде существовали люди и идейно-политические течения,
отстаивавшие общественный status quo против реформ или революций. Таким
образом, под консерватизмом можно понимать некую всечеловеческую жизненную
установку, состоящую в приверженности к устоявшемуся и апробированному в противовес
новому и неизведанному. Подобный подход сделался весьма распространенным в
современной научной литературе. Для А.Н. Родионова, скажем, “консервативная
традиция предстает в виде цепи защитных реакций на вызовы революционных и
радикальных движений и умонастроений, направлена на погашение их
дестабилизирующих импульсов” (9). В.И. Приленский видит в консерватизме
“понятие, обозначающее политические силы, которые в тот или иной период борются
за сохранение традиционных, сложившихся основ общественной жизни, а также
характеризующее определенный тип или стиль мышления” (10). Отдает дань
расширительному толкованию консерватизма и А.В. Репников, утверждающий, что он
“в определенной степени присущ всем политическим движениям” (11). Та же
размашистость проявляется и в хронологии консерватизма. Американец Р. Пайпс в 1970 г. взял за исходную точку русского варианта этой идеологии конец XV в.(12), а наш
соотечественник В.А. Гусев в 1993 г. переместил ее уже в XI столетие, объявив
основоположником русской консервативной традиции митрополита Иллариона (13).

Расширительный
подход к консерватизму имеет под собой определенные основания, свою логику и
некоторые плюсы. Действительно, консерватизм как структура сознания или тип
мышления имеет много общего во все века и у всех народов. Но при такой его
интерпретации мы теряем возможность продуктивного исследования консерватизма
как особой идеологии, противостоящей и либерализму, и социализму (коммунизму),
имеющей свою систему ценностей, свою историю, своих классиков (Э. Берка — в
Англии, Ж. де Местра и Л. де Бональда — во Франции, А. Мюллера — в Германии, Х.
Доносо–Кортеса — в Испании, Н.М. Карамзина и К.Н. Леонтьева в России…).
Естественно, что понимая консерватизм расширительно, возможно говорить не
только о консервативных либералах, но и о консервативных коммунистах и даже и о
консервативных нигилистах. Мы нисколько не утрируем: современный шведский
философ Т. Топше совершенно серьезно доказывает, что любой устоявшийся порядок
традиционен и защита его и есть консерватизм, приводя в качестве примера
коммунистов-ортодоксов из СССР (14). А вот мнение российского философа В.И.
Толстых: “Консерваторы есть и среди либералов, и среди социалистов, и среди
националистов, образуя “фундаментальное” крыло любой из существующих идеологий”
(15). Следуя этой логике, нетрудно обнаружить либеральных, социалистических и …
консервативных консерваторов. А если мы еще вспомним, что некоторые мыслители
находят социализм уже в Древнем Египте и в империи инков, а слово “либерал”
давно стало синонимом бытового и административного демократизма, то легко
вообще ликвидировать всю устоявшуюся идеологическую триаду конца XIX — начала
ХХ вв.: консерватизм, либерализм, социализм (коммунизм). Мы не консерваторы в
области научных методологий, но нам кажется, что, если в культурологии или
психологии понимание консерватизма как структуры сознания не только уместно, но
и перспективно, то в социально-политической истории оно только запутывает
проблему. Нет сомнения, что упомянутая выше триада не объемлет всей полноты
исторической конкретики, что она являет собой схему… Но, возможна ли вообще
гуманитарная наука без таких схем, как неких “идеальных типов” (М. Вебер) (16)?
Думается, что нет. Рассмотрение К.П. Победоносцева, П.Н. Милюкова и М.А.
Суслова как звеньев “цепи защитных реакций на вызовы революционных и
радикальных движений” нам не представляется слишком многообещающим делом для
историка общественной мысли. Если мы обратимся к фактам, то сразу же увидим
неудобство расширительной трактовки консерватизма. Например, когда в 1797 г. Жозеф де Местр полемизировал с известным либеральным идеологом Б. Констаном (автором брошюры
с характерным названием “О мощи нынешнего правительства Франции и о
необходимости принять его сторону”) (17), то, кто из них был “консерватором”,
кто отстаивал “существующие социальные отношения и государственное устройство”?
Республиканец Констан, а не монархист де Местр. В 1880–1890-е гг.
консерваторами выглядят совсем не К.Н. Леонтьев или Л.А. Тихомиров, а
публицисты либерального “Вестника Европы” типа Л.З. Слонимского, защищающие от
“вызовов радикальных движений” “старый порядок”, сложившийся в результате
Великих реформ. Конечно, Ж. де Местра и К.Н. Леонтьева можно назвать
“реакционерами”, но вряд ли это будет вполне корректно: первый прямо говорил,
что проект возврата к дореволюционному состоянию Франции подобен разлитию
Женевского озера по бутылкам (18), а второй недвусмысленно утверждал, что
“возвратиться вполне к прежнему и нельзя, и не нужно <…>” (19) (курсив
здесь и в других цитатах, кроме особо оговоренных случаев — их авторов).
Нередко, не только в публицистике, но и в научной и научно-популярной
литературе (например, у А.Н. Медушевского, О.В. Кишенковой, А.М. Руткевича
(20)) мы встречаем смешение “консерватизма” славянофилов и К.Н. Леонтьева с
“консерватизмом” либералов вроде Б.Н. Чичерина и религиозных философов начала
ХХ в. вроде Н.А. Бердяева или С.Л. Франка. Но между этими “консерватизмами”
различий больше, чем сходства…

Нельзя,
однако, не заметить, что сама семантика понятия “консерватизм” провоцирует на
подобный “универсалистский” подход к теме. “Консервировать”, т.е. сохранять
можно все, что угодно, — и либерализм, и коммунизм в том числе. А что же хочет
сохранить “консерватизм”? Слово на сей вопрос однозначного ответа не дает, в
отличие от тех же “либерализма” и “коммунизма”, четко и ясно выражающих
центральные идеи обозначаемых этими терминами движений. Кроме того, получается,
что “консерватизм” как идеология имеет только негативную дефиницию, что он
“трактуется с помощью негативных определений, выступая как антитеза программе
всяких изменений вообще” (21) (А.Н. Медушевский). На самом же деле, позитивная
программа в “консерватизме”, как и в других идеологиях играла не меньшую роль,
чем критика идейных противников. Нам, поэтому, представляется, что явление,
именуемое “консерватизмом”, нуждается в другом, более точном названии.

Мы
думаем, что искомый термин давно уже найден, имя ему — традиционализм. В данном
контексте он впервые был использован (со ссылкой на Макса Вебера) Карлом
Манхеймом в 1927 г. (22) Но для последнего он означал не идеологическую
структуру, а ее эмоциональную подпочву — нерефлектирующую приверженность
прошлому. “Консерватизм” же понимался Манхеймом именно как идеология, как
осознанный традиционализм. Его точку зрения разделяют некоторые современные
отечественные исследователи (23). Но такое словоупотребление совершенно
произвольно и, в сущности, не опирается на какие-либо серьезные доводы. Мы же
присоединяемся к позиции польского социолога и культуролога Е. Шацкого,
поменявшего в манхеймовской дихотомии “консерватизм” и традиционализм местами.
Причем Е. Шацкий здесь не выступает каким-то новатором, а присоединяется к
целому ряду предшественников — известных западных философов (П.Р. Роден, А.
Рош, А. Лаланд, Э. Шилз, Р. Арон) (24). Сам он называет традиционализмом “не
просто склонность противодействовать любому изменению, а более или менее
систематизированную совокупность утверждений о специфической ценности всего,
что старо” (25). Далее, конкретизируя данное понятие, Е. Шацкий, ссылаясь на Э.
Шилза, обозначает “консервативные” доктрины Нового времени как “идеологический
традиционализм” (26). Очень важна оговорка польского ученого о том, что
“идеологический традиционализм не исключает из своей картины мира социальных
изменений <…>”, что “защита “доброго старого времени” была для
большинства представителей “идеологического традиционализма” “скорее защитой
неких общих принципов (таких, например, как иерархия, авторитет,
антииндивидуализм, приоритет обычая над законом), нежели защитой конкретного
социального порядка, существовавшего в определенном месте в определенное время”
(27). В подтверждение своей мысли Е. Шацкий приводит весьма выразительное
высказывание Жозефа де Местра: “Наверняка человеком будут управлять всегда, но
никогда одним и тем же способом. Разные обычаи, разные верования неизбежно
вызовут к жизни разные законы” (28).

Среди
российских ученых наиболее близкую нам точку зрения мы обнаружили у специалиста
по французской общественной мысли М.М. Федоровой, чьи рассуждения с
удовольствием процитируем: “<…> консерватизм означал не просто возврат к
прошлому, но и определенный проект переустройства <…> общества, но на
иных началах, чем предлагал <…> либерализм, а позднее социализм. Таким
образом, смыслообразующим элементом для консерваторов выступает традиция,
понимаемая как сохранение и развитие всего ценного, что было накоплено тем или
иным народом за всю его историю и реконструкцию политических институтов в
соответствии с этими культурно-историческими ценностями <…> Вот почему
<…> общественно-политический проект консерватизма в целом следовало бы
назвать традиционализмом в качестве одной из тенденций в рамках консерватизма
<…>” (29).

И
у Е. Шацкого, и у М.М. Федоровой совершенно справедливо отмечено, что идея
развития отнюдь не чужда “консерваторам”. Поэтому, когда И.Л. Беленький
формулирует, что консерватизм — это “система воззрений на мир, ориентированная
на сохранение и поддержание исторически сформировавшихся “органических” форм
государственной и общественной жизни, ее морально-нравственных оснований
<…>” (30), в его достаточно удачном определении как раз не хватает слова
“развитие” рядом с “сохранением” и “поддержанием”… Но может ли “консервируемое”
развиваться? По точному смыслу слова, нет. А вот традиция, без всякого
сомнения, развиваться может, не переставая при том выполнять функции
сохранения, и потому традиционализм — термин, в данном случае, гораздо более
адекватный.

С
принятием термина традиционализм идеология, ранее именовавшаяся “консерватизм”,
приобретает позитивный вектор, присущий всем идеологиям без исключения, у нее
появляется совершенно определенный и ясный субъект — традиция. Традиционализм
выступает не против развития вообще, а против антитрадиционных (с его точки
зрения) вариантов развития, выдвигая им в противовес свою собственную
положительную программу, опирающуюся на опыт прошедших столетий. Использование
этого термина прекращает путаницу вокруг двойного смысла понятия
“консерватизм”. Можно спокойно согласиться с его расширительным толкованием и
признать, что и у либералов, и у социалистов, и у традиционалистов есть свои
радикалы и свои консерваторы. Кроме того, традиционализм сразу же вызывает
ассоциацию с таким понятием, как традиционное общество. И эта ассоциация,
конечно, не случайна, ибо традиционализм и является, в сущности, рациональным
выражением идеалов традиционного общества. По точной формулировке В.М. Ракова,
“традиционализм есть отстаивание ценностей традиционного общества в условиях
модернизации” (31).

Идеологический
традиционализм появляется в Европе в конце XVIII в. как реакция на идеологию
Просвещения и его социальное следствие — Французскую буржуазную революцию. Это
общее место в работах, посвященных “консерватизму” (например: “<…>
консерватизм <…> — дитя реакции на Французскую революцию и Просвещение
<…>” — американский исследователь проблемы Р. Нисбет) (32). До тех пор,
пока ценности традиционного общества не были поставлены под радикальное
сомнение, потребности в подобной идеологии не существовало. Как замечает
английский ученый Р. Арис, — “<…> пока прежний порядок оставался
неизменным, <…> традиционалистские тенденции никогда не выливались в замкнутую
систему идей или политическое движение” (33). В России зачатки идеологического
традиционализма можно найти у противников церковных реформ патриарха Никона и
особенно у противников преобразований Петра I, какие-то намеки на него
встречаются у М.М. Щербатова и А.С. Шишкова. Но, конечно, подлинной датой
рождения русского традиционализма следует считать 1811 г. — время создания “Записки о Древней и Новой России” Н.М. Карамзина. Это сочинение стало
“своеобразным манифестом” русского политического консерватизма (34) (Ю.С.
Пивоваров); “самым выдающимся памятником зарождающегося русского политического
консерватизма” (35) (В.Я. Гросул); “<…> от Карамзина тянется длинная нить
русского политического консерватизма, охватывающего самые разнообразные
направления — от славянофильства и почвенничества до “византизма” и веховства”
(36) (А.Ф. Замалеев). Конец традиционализма как реальной социально-политической
силы в Евро